Top

Черновики историка
Веб-журнал Григория Андреева
http://l-flow.ru

Иван Иванович Бибиков - революционер, юрист, охотник

Никаких выдающихся достижений в жизни Ивана Ивановича Бибикова не было. И вместе с тем, это был человек необыкновенный. Представитель одной из самых знатных дворянских фамилий в России, вдруг ставший большевиком и соратником Баумана. Тюрьмы, подполье и казалось бы определившийся путь к вершинам власти после октября 1917 года. И вдруг – неожиданный поворот. После очередного тюремного заключения в 1908 году Бибиков сдает экстерном экзамены в университете и затем отказывается от всякой политической деятельности. И становится известным юристом, и ещё более знаменитым охотником. Ещё он любил женщин и шахматы, и играл по слухам не хуже, чем Чигорин. Может именно это – любовь к жизни и послужила причиной того, что он покинул большевиков и отказался от политической карьеры? Вместо иссушающе-аскетического влияния одной идеи он отдался радостям жизни, а когда эта радость превратилась в муку – расстался с ней по собственной воле?

Не так много известно о его жизни, поскольку в истории он остался революционером, которого несколько раз упоминает Ленин. Но есть замечательные воспоминания потомков – сына и внука, и в них мы находим другой образ Ивана Ивановича.

Иван Иванович Бибиков родился 13 января 1882 года в селе Успенское (Кобылино-Кобылинка) Богородицкого уезда  Тульской губернии.

Село Успенское стояло на реке Упе и Кобылинкой звалось  по фамилии бывшего владельца – Сухово-Кобылина. Уже в 1812 году хозяином Успенского являлся дед Ивана Ивановича – Николай Николаевич Бибиков, отставной прапорщик Преображенского полка, строивший в селе каменный храм во имя Успения Пресвятой Богородицы.

Отец – Иван Николаевич Бибиков (1829-1.11.1896) был человеком мирной профессии - землемером. Был на губернской службе в Воронеже и Тамбове. Вышел в отставку в 1863 году и осел в своем имении в Успенском.       

Дядя Ивана Ивановича – Александр Николаевич Бибиков (1824-6.3.1886)  проживал в той же Тульской губернии в имении Телятинки и был соседом (в 3-х километрах) Л.Н. Толстого по Ясной Поляне. Толстой писал о нём: "У меня есть сосед, А.Н. Бибиков - единственный сосед, с которым у нас 20 лет ведутся ненарушимо дружелюбные сношения, и он очень добрый человек" (ПСС. т. 61, с. 344-345). В записках и дневниках Л.Н.Толстого много строк посвящено охоте и другим соседским мероприятиям Бибикова. Т.А. Кузминская писала о нём: "А.Н. был настоящий тип  некрупного помещика. Гостеприимный, среднего роста, плотный и  добродушный".

В 1898 году Иван Иванович Бибиков учился в гимназии.

Затем – в Московском университете, откуда в 1901 году был исключен за участие в студенческих беспорядках. В 1902 году уехал за границу. Осенью 1903 года вступил в РСДРП, примкнул к большевикам, работал в Берлинской группе содействия партии.

В январе 1904 года вернулся в Россию. Работал в Москве при агентах ЦК Н. Баумане и Б. Кнунянце. Имел партийные клички - "Клещ" и "Дмитрий Иванович".

В феврале 1904 года был послан в Орёл, где заведовал партийным транспортом в Центральной России. В конце лета 1904 года командирован в Баку, где работал в бакинской типографии ЦК.

Летом 1905 года на два месяца уехал за границу.

По возвращении в августе 1905 года принял деятельное участие в работе Петербургской организации РСДРП. Входил вместе с Дорошенко, Красиковым, Розенберг-Эссен в Петербургский комитет партии, был организатором Выборгского района.

3 декабря 1905 года при разгроме Совета рабочих депутатов был арестован. До февраля 1906 года находился в заключении.

После освобождения — снова на партийной работе, в Петербургском комитете, был организатором ремесленного района. После непродолжительного пребывания на свободе вновь был арестован на собрании района на Загородном проспекте. Просидев недолго в тюрьме, снова приступил к работе в составе Петербургского комитета (ПК), но через несколько дней, 23 июля 1906 года, был арестован на собрании ПК в Удельной вместе с Д.С. Постоловским и Ф.И. Голощекиным.

Петербургской судебной палатой в заседании 7—12 марта 1907 года присужден к полутора годам крепости (с зачетом предварительного заключения), которые и отбыл с конца 1907 по 1908 год в тюрьме Кресты.

После выхода из тюрьмы окончил экстерном Санкт-Петербургский университет. Вступил в адвокатуру, работал присяжным поверенным,  юристом в различных областях России. От партийной деятельности отошел.

После Октябрьского переворота 1917 года работал в разных учреждениях в качестве юрисконсульта, последние годы — в трестах ВСНХ.

В начале 1930-х годов - юрисконсульт юридического отдела Правления МОГЭС.  /Не только охота была традицией семьи Бибиковых, но и работа в МОГЭС-Мосэнерго. Восьмиюродный племянник Ивана Ивановича – Николай Николаевич Бибиков (родился в 1921 году) был инженером в Мосэнерго, а его жена – Галина Александровна трудилась в  Энергонадзоре (Энергосбыте) Мосэнерго/.

Жил в Москве в посёлке «Сокол».

Умер 25 января 1934 (по другим сведениям: 1935) года в Москве. Похоронен на кладбище в Соколе, затем перезахоронен в Лианозово.

Предваряя воспоминания потомков Ивана Ивановича Бибикова, хочу высказать свой личный взгляд. Мне почему-то кажется, что хороший, любящий природу охотник, не мог быть ярым большевиком. Я мало что знаю про своего деда по матери – Михаила Алексеевича Волкова. Но мне известно, что он был страстным охотником, и фотографировался исключительно в окружении своих любимых сеттеров. И никогда не был ярым партийцем. А ещё между мною и Иваном Ивановичем Бибиковым есть родственная связь. Даже не родственная, а скорее отдаленнейшее свойствО. В одной из ветвей ныне живущих Бибиковых восьмиюродные племянники (другие!) Ивана Ивановича являются моими пятиюродными братьями и сестрами. И его сын не раз ходил по двору, где я вырос - в гости к папе моего лучшего друга.

Жизнь Ивана Ивановича Бибикова – не столь уж бурная по обстоятельствам того времени, в особенности в советское время, -  не может не вызывать уважения потому, что в ней, как мне кажется, обычное, человеческое, победило грандиозное, общечеловеческое, чему истово служила вся наша страна почти весь 20-й век.

 

Д.И. Бибиков. Родился в 1916 году в Петрограде. В 1941 году закончил биологический факультет Московского университета, был мобилизован на фронт. После войны работал в Читинской противочумной станции, закончил аспирантуру института им. Гамалеи. Более 20 лет работал в Противочумном институте в Алма-Ате, затем в Москве в Центральной лаборатории охраны природы Минсельхоза, профессором-консультантом ИЭМЭЖ. Доктор биологических наук. Автор более 200 научных статей, нескольких книг, в том числе «Горные сурки Средней Азии и Казахстана» (М., Наука, 1967). Ответственный редактор и составитель книги «Волк. Происхождение, систематика, морфология, экология» (М., Наука, 1985).

Воспоминания: Об охотничьем детстве, своей семье и охоте. [Отрывок].

Что-то глухо стукнуло в передней, я проснулся и сразу открыл глаза, услышав тихое отцовское покашливание. Чуть светало. Сон сразу отлетел, когда донеслись чужие слова: «Спасибо, барин...» Я сообразил, что папа приехал с волчьей облавы, и тут же, промчавшись по коридору, увидел в тусклом свете электролампы у входа полуприкрытую тушу зверя и вытянутые чуть ли не до середины передней огромные задние лапы.

В освещенной кухне на керосинке уже стоял кофейник, а тетя Оля — непререкаемый лидер большой семьи Бибиковых — снисходительно улыбаясь, слушала впечатления об охоте младшего брата, моего отца, Ивана Ивановича, адвоката и юриста. Он экстерном закончил Петербургский университет во время пребывания в «Крестах», известной питерской тюрьме, где пробыл более года за социал-демократические увлечения 1905 года. Я бросился отцу на шею, но он мягко опустил меня на пол и сказал: «Видел? А теперь — в кровать!».

Шла московская зима 1922-1923 гг. Жили бедно, но большая квартира в Долгом переулке (позднее — ул. Бурденко) возле Зубовской площади поддерживала существование еще трех моих теток и семерых детей — родных мне сестер и двоюродных братьев. Кормилец же был один — мой отец, но юристы (присяжные поверенные) были тогда не в моде и заработки перепадали ему от случая к случаю. Основу тогдашнего семейного бюджета составляли «пережитки дворянского быта», т.е. совершенно ненужные, как мне казалось, предметы, например, серебряные кольца для салфеток, разноцветные фужеры и рюмки особого стекла и более полезные — шкафчик с инкрустациями, большая люстра и др. Взамен их с Усачевского рынка доставлялась картошка и другая рабоче-крестьянская еда. Умерла наша прислуга, строгая старуха, умевшая хорошо готовить. Помнится, кто-то сказал тогда: «Не из чего стало стряпать, вот и умерла Матвеевна...»

Чтобы как-то облегчить жизнь в те голодные годы, часть детей вывозили в Глазово — большое село за Можайском, где у моей старшей тетушки, врача, была квартира в старой земской больнице. Вспоминаю вечер, декабрьские сумерки, лампа-«молния» очерчивает яркий круг посреди комнаты, оставляя полутемные углы. На диване рядом с хозяйкой, тетей Надей, которая тогда тяжело болела, сидит ее любимая племянница, моя старшая сестра Таня и читает вслух Брэма. Это незамысловатое чтение ненадолго успокаивало угасавшую от рака тетушку...

В те годы отец уже брал меня на охоту. Помнится, первый раз это было летом. Я сидел вместе с ним в шалаше, мимо нас пролетали утки, отец стрелял дуплетами, иногда птицы падали. В долгие перерывы между выстрелами я дремал. Уже смеркалось, а уйти было нельзя — кругом вода.

Мне было шесть лет, когда мы с отцом ездили на зайцев в Новгородскую губернию. Выскочили из вагона чуть ли не на ходу на каком-то глухом полустанке; было темно, зябко и немного страшно со сна. Наши вещи тут же подхватил встречавший мужик, укутавший нас в розвальнях тяжелыми, резко пахнущими тулупами. Еще не рассвело, когда мы оказались за столом с пирогами, закусками и самоваром. Меня отправили спать, а егерь и мужики обсуждали планы охоты.

Охотились загонами. От одного перелеска к другому переехали на санях по неглубокому снегу. Стрелком был только мой отец, а загонщиков, как мне казалось, чуть ли не пол-деревни, даже бабы и ребята. Еще до их крика из лесных островков начинали выбегать зайцы, чем дальше, тем больше. Отец промахивался редко, и скоро я устал смотреть на кувыркавшихся через голову беляков, зато мне запомнился выстрел по набежавшей красавице-лисице. Возвращались в переполненных загонщиками санях: шутки и смех в ожидании отдыха и расчета не умолкали до самой деревни. В отдельных розвальнях громоздились добытые зайцы, потом их делили между участниками загона, и всем досталось не по одному. Пару зайцев и лису мы с гордостью предъявили дома.

У отца было тогда два ружья: великолепный «Август Лебо» и штучная императорская «тулка», оба 12 калибра. «Лебо» пришлось продать, а «тулку» отец подарил сестре Тане, увлекшейся охотой после ее замужества с будущим зоологом и писателем Г.А. Скребицким. Мой отец был увлекающимся человеком, но охота считалась для него третьим по важности занятием — первое же место принадлежало «революции», стоившей отцу (кроме «Крестов») еще и наследства деда — тульского помещика и губернского землемера; наследство измерялось суммой 17 тысяч рублей (корова в то время стоила пятерку!). Деньги эти отец презентовал большевикам, что, видимо, и дало повод Ленину в своих сочинениях вспоминать о его полезных беседах с «Клещом» (партийная кличка И.И. Бибикова).

Второе место в его жизни занимали неоднократные женитьбы. После развода в 1915 г. с первой женой и матерью моих старших сестер, подругой будущего секретаря Ленина, Фотиевой, отец женился на моей матери, урожденной А.М. Палициной. Только они начали строить большой барский дом в Орловской губернии, как пришел октябрь. Мать неожиданно скончалась от тифа /в 1918 году/, оставив меня, двухлетнего, на теток, которые говорили, что моя мама «не перенесла революцию». В голодные 1918-22 годы отец жил в Петрограде и дважды менял жен, оставляя им каждый раз что-нибудь из материнских вещей /В 1916 году присяжный стряпчий и присяжный поверенный И.И. Бибиков проживал в Петрограде по адресу: Троицкая (ныне - Рубинштейна) улица, доходный дом П.В. Симонова. Этот доходный дом, 38-й по номеру, построен в 1879-1880 году по проекту архитектора Н.П. Басина. Басин в основном строил в Петербурге, и чуть ли не единственное здание в Москве, построенное по его проекту - электростанция на Раушской набережной (ГЭС-1)/. Третья жена была москвичкой из пречистинских переулков. Брак снова заключался по всем правилам, ибо, по словам сестры Тани, «папа не допускал случайных романов...» Наталью Васильевну Лирову, молодую интересную блондинку, и ее сына Леву, моего одногодка и ужасного хулигана, в Долгом переулке встретили конечно без восторга. Наверное и отец вскоре понял, что новая жена как-то «не вписывается» в семью, хотя тетя Оля выделила «молодым» хорошую комнату. Всех раздражали крикливость, музицирование (без хорошего голоса), нарастающие проявления мещанства. Вскоре Наталья Васильевна с Левой уехали на свою старую квартиру. /В семье И.И. Бибикова проживали также три сына умершего брата/. 

Вот эта неудавшаяся любовь по-моему и дала толчок охотничьим по-рывам отца. Однако увлечение охотой из-за его барских замашек при сократившихся возможностях продержалось недолго, ибо стало слишком дорогим удовольствием. Тогда-то и исчезло «Лебо». Сузив сферу охотничьих интересов, отец увлекся ирландскими сеттерами. Очевидно, здесь сыграли роль охотничьи друзья отца, Пегов и Пупышев — известные знатоки и судьи легавых собак, а особенно — Александр Александрович Чумаков, замечательный деятель Всекохотсоюза, кинолог с высочайшим авторитетом.

В 1924 г. у нас появилась Бэла, чудесная ирландка хороших кровей. Мне шел уже восьмой год, и, помнится, все дети — а старшие уже поступали в институты — жили на «Тихом хуторе» в Богородицком уезде Тульской губернии. Барский низенький дом с покосившимся крыльцом, скрипучими половицами и дырявой крышей выглядел весьма неказистым. В этом доме-развалюхе крестьянский сход разрешил жить тете Вере. Вместе со всеми детьми сюда приехала и Бэла, ставшая всеобщей любимицей.

Занятные деревенские воспоминания весны 1924 года содержатся в чудом сохранившемся дневнике семилетнего Димы Бибикова. Вот выдержки из него: «1924 год, 28 мая, среда. Вчера писал письмо папе о кроликах. Вчера из деревни уезжали ребята, которых взяли в солдаты...»

Тульская деревня жила после изнурительного военно-революционного лихолетья хоть и без излишеств, но все же довольно обеспеченно. Поражало тогдашнее легкое и радостное отношение к общему труду (при сенокосе или уборочной). Постоянные шутки, хохот, подначивание... Но удивительно сильны были вера в приметы, а иной раз и жестокости. Я писал в дневнике про то, как тетя Вера опалила огнем крысу и выпустила ее, чтобы отвадить остальных захребетников.

15 мая я писал в дневнике: «Ищу гнезда птиц в саду, чтобы собрать коллекцию яиц. Купил за лист бумаги вороненка...»

Наша Бэла была очень плодовита — обычно 8-9 щенков — но прожила недолго и умерла накануне очередных родов. В ее потомстве были отличные ирландцы, хотя она сама не поднималась выше большой серебряной медали, не прошла Бэла и полной школы полевой натаски. Сын же ее, Ральф, случайно вобрал в себя всю положительную наследственность. Он был очень красив, причем это сочеталось с чутьем, отличным поиском, умом и послушанием. Щенков Бэлы отлично разбирали любители, приезжая за ними даже из других городов. Решили оставить и себе маленькую, но активную сучку. Поначалу прозванная «Гаденышем», она со временем выравнялась и превратилась в одну из лучших производительниц московской линии ирландских сеттеров, красавицу Наяду.

Вспоминая те времена НЭПа и относительного благополучия, я допускаю, что именно увлечение сеттерами (а их бывало у нас до четырех) подтолкнуло отца на приобретение домика в поселке Сокол — первом в Москве жилищном кооперативе. Тут появились возможности для разведения собак и выращивания щенков. Отец привлек к этому моих старших братьев и сестер, возивших наших питомцев «на свидания» в другие города, выполнявших и другие его поручения. Все хозяйство в Соколе, в том числе и собачье, вела тетя Вера, но вскоре ее сменила новая жена отца, которая поселилась там с двумя детьми и погасила кинологические увлечения Ивана Ивановича.

О кооперативе в поселке Сокол надо бы написать отдельно, есть что вспомнить. Сейчас он зажат многоэтажными домами, но первичная застройка пока сохранилась, как и названия улиц — Левитана, Шишкина, Кипренского... Удалось сберечь и некоторые садовые участки.

Мальчишеская дружба в Соколе была основана на общих интересах, чувстве коллективизма и товарищеской взаимопомощи. Этому способствовали ближние и дальние походы — на пляжи в Щукине, по окружной железной дороге вокруг Москвы, зимой на лыжах. Мой папа очень одобрял такую инициативу, поддерживал нас деньгами.

Из моих старых «сокольских» друзей до недавнего времени оставался Борис Галанин, человек очень добрый и доверчивый. Его отец, П.А. Галанин, будучи торгпредом в Литве, привез своим детям мотоцикл «Харлей Давидсон» с коляской и немецкие велосипеды. Благодаря дружбе с моим отцом, он мне подарил дорожный «Вандерер». Когда он приходил к нам вечерами, чтобы выпить с моим отцом по рюмке водки, он часто на вопрос «кто там?» отвечал в шутку — «ОГПУ». Уже в начале 30-х годов их обоих волновало заметное сокращение когорты прежних старых большевиков...

Именно с поселком Сокол связаны и мои первые охоты. Сперва лук и воробьи, потом утащенная кем-то из друзей-сорванцов мелкокалиберка, стрельба — каюсь! — по дятлам... Вскоре отец приобрел для меня на рынке 9-мм «Монтекристо», а затем купил на Неглинной берданку 24 калибра. Это был уже серьезный охотничий задел, хотя я не дотягивал до 14 лет — возрастного ценза того времени.

...Время не замутило памятные случаи первых и удачных, и позорных выстрелов. Ближнее Подмосковье, Павловская слобода. Иду вдоль заросшей высокотравьем речушки в ожидании взлета стремительного бекаса или чирка. Вязко, липнут комары и пестрокрылые мухи-жигалки. И вот совсем рядом, как белая, смятая ветром тряпка, возникает цапля. Выстрел накоротке, и... «дичь» как ни в чем не бывало улетает. Зато первый трофей — грач — наполнил меня гордостью, я жалел, что не было свидетелей...

Мои крайне примитивные представления об охоте «на все живое», полное пренебрежение охотничьей этикой характерны для того времени и в какой-то мере соответствовали «новой экономической политике». Об этом времени написано мало охотничьих воспоминаний, между тем, в нем можно найти общие черты с наступившим ныне «периодом реформ». Результаты наступившей относительной «вольницы» сказываются очень быстро — рынок словно из-под земли наполняется продуктами, появляется своеобразное, но далеко не всем доступное «изобилие», оживляются «деловые люди».

Разница между тогдашним и сегодняшним НЭПом лишь в том, что в то время не было развитой промышленности, зато существовали подлинное крестьянство и остатки купечества, сохранявшие не только традиции упорного труда, честной торговли, сноровку и предпринимательский опыт, но и просто добросовестность, тогда как позднее сами понятия честности и совести были в народе вытравлены.

Годы позднего НЭПа (1927-1928) были очень благоприятны для охотников. В охотничьих магазинах, например, у Брабеца на Арбате или у Триумфальной площади (напротив нынешнего памятника Маяковскому), помню, глаз не оторвешь от разнообразия ружей, патронов или ножей. Все было доступно, я запросто покупал пульки для «Монтекристо» и — к нынешнему своему стыду! — перестрелял многие десятки всевозможных птиц на отцовской даче в Соколе.

Всегда оживленно было в главном охотничьем магазине на Неглинной, где продавались разнообразные отечественные ружья — наши заводы возобновили их производство. Самой дешевой была одноствольная «переломка» известной модели «Ивер-Джонсон». Велась и комиссионная торговля ружьями, зато охотничьи припасы, особенно дробь, можно было купить только с рук у кустарей-умельцев. Ее предлагали в пузырьках из-под духов, толстые стенки которых создавали видимость большого объема. Торговля шла бойко, но я, как и многие другие охотники, обходился порохом и дробью, получаемыми при отоваривании пушнины — шкурок кротов и белок.

Охотничье хозяйство в тот период было на подъеме. Как сообщал С.А. Бутурлин в своей знаменитой «Настольной книге охотника», стали быстро восстанавливаться заготовки пернатой дичи, прежде всего рябчиков, только экспорт которых составлял 2800-2900 тонн. Всего же их добывалось, вероятно, около 4-х миллионов. В довоенное время, указывал Бутурлин, на рынки поступало до 30 млн. штук пушных зверей. Более половины этого числа составляла белка, пятую — зайцы, десятую — суслики. С началом НЭПа статистика пушного оборота еще более улучшилась — в 1928-1929 гг. за границу вывозилось около 40 млн. шкурок, но при этом менялась видовая структура, резко росло число сусликов, а заготовка и вывоз шкурок белки сократились с 15 млн. в 1923-1924 гг. до 10,5 в 1926-27 гг. При общем падении экспорта по сравнению с 1913 г., особенно зерна и леса, только экспорт пушнины вырос.

Десятилетие войны и революции сильно нарушили организацию охоты царского времени, но туземное и русское население промысловых и полупромысловых регионов Севера и Северо-Востока СССР сохраняло традиции добычи и обработки пушнины и дичи, оставались прочными торговые связи (часто кооперативные), обеспечивающие вывоз пушнины из глубинки. Очень велика была роль охотничьей кооперации (прежде всего — Всекохотсоюза) в деле восстановления охотничьего хозяйства. Только в 1930 г. за охоткооперацией было закреплено право на первоочередную приписку угодий. Наркомзем РСФСР, за которым числилась охотничья отрасль, фактически не руководил ею. Вскоре наметилось расхождение государственных органов охоты, получивших распределительные «властные» рычаги, с общественными охоторганизациями, в какой-то мере сохраняющими охотничьи традиции.

В школе я много читал об охоте — Сабанеева, Бутурлина, Соловьева и популярные охотничьи книжки Зворыкина, Каверзнева, Рахманина, собрав неплохую библиотечку. Практиковался же в охоте я в деревне около Петушков, где жила моя старшая сестра Таня. Ее муж, Георгий Скребицкий, которого чаще звали Жоржем, изучал выхухоль в пойме Клязьмы. Он знал толк в классических охотах, к тому же был великолепным рассказчиком. Во мне развилось понимание красоты охоты с легавыми по бекасам и тетеревам. Дичи было много, наш пойнтер поднимал за утро 3-4 тетеревиных выводка, державшихся в ягодниках по краям вырубок. Впечатления от стойки собаки, ожидание оглушительного взлета старки, веер поднявшихся молодых, выстрелы... С тех пор эти охоты волнуют меня больше, чем добыча крупных зверей, вплоть до копытных и медведей.

Следующее лето мы проводили на мельнице, живописно расположенной в лесу на речке Поля, впадающей в Клязьму. Вместо Жоржа с нами жили его мать и отчим — пожилой врач Алексей Михайлович. Он привез сеттера-гордона, суку по кличке Ара, которая была не только бесполезна на охоте, но и вредна из-за дурацкой привычки разгонять выводок до подхода стрелка. К тому же она надолго пропадала, гоняя с голосом зайцев. Поэтому я уклонялся от совместных выходов с Алексеем Михайловичем.

В 1931 г. я заканчивал семилетку, но восьмые классы ликвидировали, и нас определили в ФЗУ (фабрично-заводское училище). Нужны были рабочие для городов и сел, где шла коллективизация. Украина и Поволжье голодали, плохо стало и в Москве, падали нравственные устои общества.

В отличие от старших братьев и сестер, скрывавших свое дворянское происхождение при поступлении в ВУЗ и трепетавших от угрозы исключения, для меня не было проблем с обучением — все с радостью обсуждали свежую фразу Сталина о том, что дети не отвечают за своих родителей. До этого многие тысячи соотечественников страдали из-за своего «социального происхождения». Вообще-то тему о древнейшем дворянском роде Бибиковых у нас в семье не обсуждали, и я в юности был уверен в том, что принадлежность к дворянству позорна. Между тем, род наш весьма заслуженный: только в войне с Наполеоном участвовало 50 офицеров Бибиковых, а Александр Ильич Бибиков был первым советчиком Екатерины Второй; его выдающуюся роль в разгроме Пугачева подробно описал Пушкин.

Родной брат моего деда Ивана Николаевича (1829-1891 гг.) Николай Николаевич Бибиков был хорошо известен читателям охотничьей литературы, как сотрудник журналов «Природа и охота» и «Охотничья газета» и как владелец питомника русских псовых борзых.

Я стыдился любых признаков «аристократичности», вплоть до белого воротничка или проявлений вежливости. Даже имя «Дима» казалось мне «аристократичным», я предпочитал, чтобы меня называли «по-рабочему» Митей. Стремление быть «как все», меньше выделяться, укрепилось за два года учебы и работы на московском автозаводе ЗИС (позднее — ЗИЛ). И даже теперь, при членстве в Дворянском Собрании, у меня, в отличие от племянника Николая и дочери Анюты, не восстановился интерес к роду потомственных дворян Бибиковых, отмечающих в 2000 г. свое 700-летие.

...Тетушка Оля, отвечая за мое воспитание и наблюдая моих новых друзей из ФЗУ и по двору, поделилась впечатлениями с отцом. Спустя две недели он велел мне придти к нему на работу, откуда мы прошли в здание ГУМа, представлявшего тогда гигантскую контору, приютившую сотни, если не тысячи, учреждений. Помню, что там было душно и стоял несмолкавший гул от разговоров, шума вентиляторов и пишущих машинок. Навстречу нам от одного из столов поднялся красивый мужчина с чуть седеющими усами. Это был знаменитый кинолог и охотничий деятель А.А. Чумаков. Отец представил меня, а хозяин стола поинтересовался уровнем моих охотничьих познаний. Затем мое имя прозвучало за соседним столом, и я получил адрес — приглашение в кружок юных охотников («юнохов»).

.... Кружок «юнохов» был хорошей школой воспитания грамотных и ответственных охотников, лично мне он привил любовь к природе и охоте, преданность профессии зоолога и охотоведа. Я уверен в необходимости возрождения подобных кружков по всей России, ибо формировать охотничью этику и нравственность надо сызмальства.

Постепенно я стал всерьез задумываться о будущей работе, поскольку заводской опыт был явно не для меня. По совету Жоржа Скребицкого я поступил на биофак Московского университета и стал учеником известнейших зоологов того времени — Огнева, Формозова, Дементьева, Турова... .

( http://ksfra.me/2E )

 

Владимир Скребицкий.

Плющиха и несть ей конца: Рассказ. [Отрывок].

Дому 11-а в Долгом переулке (ныне улица Бурденко) повезло больше, чем многим двухэтажным московским домам: его облюбовало какое-то министерство и сохранило почти в том виде, который он имел в начале века.

Квартира на первом этаже этого дома в дореволюционные годы принадлежала моей бабушке - Ольге Ивановне Заремба (урожденной Бибиковой), которая служила заведующей канцелярией на высших женских курсах в Москве, а ее муж - поляк Антон Владиславович Заремба - имел большой отдел в "Русских ведомостях". Вот в эту-то квартиру и переехала вся многочисленная Бибиковская семья после того как их имение "Тихий хутор" в Тульской губернии было разграблено во время гражданской войны.

Мой дед - Иван Иванович Бибиков был человек явно не заурядный. Внешностью очень похожий на Чехова: тот же разрез глаз, пенсне, бородка... он совмещал в себе сдержанность, рассудительность и холодность со страстностью, проявлявшейся в разных увлечениях, которым предавался всю жизнь.

Первым из них была революционная деятельность. Закончив юридический факультет, он до 1905-го года осуществлял связь между Лениным и Плехановым, жившим в Швейцарии. Его партийная кличка была "Клещ". В одном из писем Ленин упоминает, что приезжал "Клещ" и что-то ему сообщил... За эту деятельность он был три раза арестован, сидел в разных тюрьмах, заработал туберкулез и, в конце концов, был отпущен на поруки своего друга - известного адвоката - под честное слово, что этой гадостью больше заниматься не будет. Слово он сдержал.

Ирландский сеттер. Автор: http://ksfra.me/2G
Следующей страстью были ирландские сеттера. Здесь он составил себе имя, известное до сих пор... Его собаки Ральф и Наяда стали знаменитыми и положили начало определенному типу ирландцев... Есть старая фотография, сделанная еще в имении: в саду за столом, на котором стоит самовар, в плетеных креслах важно восседают три сеттера... И, если во время прогулки по улице или по лесной дорожке к вам на всех парах подлетает длинноногий, рыжий длинноухий красавец, - знайте, дело здесь не обошлось без Ивана Ивановича Бибикова.

Потом были шахматы. Он ни в чем не любил быть дилетантом: к шахматам, как и ко всему, чем занимался, относился серьезно - тратил много времени, изучал теорию и, по воспоминаниям, за достоверность которых не ручаюсь, играл на уровне Чигорина.

Были и другие страсти, но одна прошла красной нитью через всю его жизнь - женщины... Моя мать в своих воспоминаниях говорит, что у него было пять жен. По меркам истинных ловеласов не так уж это и много - всего пять жен... Но именно жен! Не любовниц, не подруг, а обязательно - жен. В этом вопросе он тоже был очень серьезен: каждый раз разводился, женился, пытался завести семью... Однако, повторяю, человек он был холодный, строгий, и многих женщин это, видимо, не устраивало.

Наиболее благополучно сложился его брак с последней женой, которую он "увел" у соседа по даче... Дачами этими, кстати говоря, был существующий и поныне, поселок Сокол, в строительстве которого он принимал участие... Но счастье это было, увы, недолгим. В 30-х годах, опасаясь ареста - тогда арестовывали многих, а уж связному между Плехановым и Лениным, способствовавшему разведению в России ирландских сеттеров, этой судьбы было явно не избежать - он уехал работать на Кольский полуостров в Хибины, где у него обнаружился рак пищевода. В Москву он вернулся тяжело больным человеком, был прооперирован и, не желая оставаться калекой, принял большую дозу морфия. Ему было 52 года.

Одной из его жен была детский врач из Петербурга - Цецилия Львовна Сливко, родившая ему двух дочерей: Таню и Валю /Ц.Л. Бибикова проживала в Петрограде по адресу: Сергиевская улица, дом 20/. От Татьяны Ивановны Бибиковой не без участия Георгия Алексеевича Скребицкого, летом 1934 года, в родильном доме Грауермана родился я.

Детство свое помню довольно смутно, но память высвечивает фасады домов, дворы, переулки, по которым меня водили гулять; целые кварталы материка, раскинувшегося между Садовым кольцом и Плющихой, спускающегося кривыми Ростовскими переулками к Москве реке и ограниченного с Северо-Запада Бородинским мостом, а с Юго-Востока - Новодевичьем монастырем.

В центре материка был огромный, по моим тогдашним понятиям, сквер - Девичье поле, на котором стоял хмурый, высеченный из гранитной глыбы, идол, задумчиво глядящий из-под нависших бровей и засунувший за пояс пальцы - Лев Николаевич Толстой. Сейчас этот памятник находится в доме-усадьбе Л.Н. Толстого.

Вокруг Девичьего поля тянулась низенькая ограда, через которую можно было спокойно перешагнуть. Там все гуляли свободно: малыши резвились на детской площадке; зимой скатывались на чем попало с горки у подножья Льва Толстого; молодежь каталась на коньках на стадионе Юных пионеров, примыкавшему к Девичьему полю, а влюбленные, как им и положено, сидели на скамейках под прекрасными липами (это, конечно, летом) и что-то там делали.

Эту оживленную жизнь Девичьего поля охраняло расположенное по другую сторону улицы, спокойное могучее здание Военной Академии им. Фрунзе. Оно представляло собой квадрат, не слишком высокий, но очень гранитный, с огромной широкой лестницей и мощными парапетами, по которым я любил расхаживать, заражаясь силой от них исходящей. Здание это как бы никем не охранялось - по крайней мере, я не помню часовых или что-нибудь в этом роде - да и кому могло бы прийти в голову посягнуть на такое могущество? Для вящей убедительности на крыше Академии стоял танк.

Фасад Академии смотрел на Девичье поле, правый ее фланг на Плющиху, а левый на Новоконюшенный. С него-то и начинались эти кружева переулков, тянущихся от Девички до Бородинского моста, огороженные справа Садовым кольцом, а слева Москвой-рекой. Вот они - эти переулки: Новоконюшенный, Долгий, Серпов, Земледельческий, три Неопалимовских, Ружейный и, спускающиеся к Москве реке, семь Ростовских... Седьмой Ростовский проходил через высокий бугор, на котором стояла знаменитая Алферовская гимназия, превращенная в 31-ю среднюю школу, где я проучился десять лет, а затем деградировавшая в нарсуд, где, судя по фильму "Мимино", судили Бубу Кикабидзе. Заканчивался Седьмой Ростовский в низине, где находились известные всей округе Виноградовские бани.

Если, идя по Плющихе, перейти границу - Дорогомиловскую улицу, спускающуюся от Смоленской площади к Бородинскому мосту, то оказываешься в злачном районе Проточных переулков, славящихся бандитизмом и проституцией... Можно, конечно, ехать и на трамвае: сесть, скажем, на 31-й у булочной на той же Плющихе и ехать мимо кинотеатра "Кадр", мимо Смоленского метро, спускаясь в гущу Проточных переулков и выезжая к Новинскому бульвару, Горбатому мосту и женской тюрьме. Но я предпочитал гулять, и все эти слова: бандитизм, проституция, женская тюрьма... - придавали остроту и трепетность фантазиям, во власти которых я жил.

По другую сторону Девичьего поля вдоль Москвы-реки располагался более фешенебельный район: небольшие парки, медицинские институты, клиники, и главная артерия этого района - Пироговка, плавно спускающаяся в низину, увенчанную куполами Новодевичьего монастыря. Подле монастыря не было ни пруда, ни лебедей, ни уток, и там нельзя было, как сейчас, прохаживаться и выгуливать собак, потому что на этом месте красовалась огромная свалка мусора.

...Рельеф берегов Москвы-реки, так же, как и многих наших среднерусских рек, являют собой чреду "крутцов" и "плосок". Моя 31-я школа стояла на крутце, а напротив нее на плоском берегу был Киевский вокзал. Затем мой берег выполаживался и за Новодевичьим монастырем становился низиной, именуемой Лужники, тогда как противоположный берег, наоборот, переходил в крутизну Воробьевых гор, увенчанных церковкой, в которой венчался Суворов...

Ни нового здания Университета, ни трамплина, ни смотровой площадки тогда, разумеется, не было... Но излучина Москвы-реки, переходящая в Крымский брод, расплывающаяся в болтах Балчуга, и возвышающаяся Кремлевским холмом, - существовала всегда... А иначе ничего бы и не было.

И все же центром притяжения в первые послевоенные годы был для меня отнюдь не Новодевичий монастырь, а двор дома в Ружейном переулке, в десяти минутах ходьбы от Долгого, куда мои родители переехали перед войной. Двор этот был соединен бесчисленными проходными дворами с Плющихой, тем же Ружейным, Садовым кольцом и... казалось, со всем миром... .

http://ksfra.me/2F )


Веб-дизайн и ПО © Кирилл Щерба, Kirsoft Inc.
Главный редактор сайта © Григорий Андреев, Kirsoft Inc.
Информационное наполнение и все права © Григорий Андреев, Kirsoft Inc., 2013-2017

Темы этой статьи

[Ваш браузер устарел]
Тема%
     Сотрудники энергетических компаний27.03
     История России до 1917 г.27.03
     История СССР27.03
     История Мосэнерго18.92